12+
Сегодня:
03 Декабря

  • Военная история семьи Хопиных

    2015-04-210816ИСТОРИИ из своего военного детства мой отец, Николай Алексеевич Хопин, частенько рассказывает нам, своим сыновьям. Недавние события, связанные с прибытием беженцев из Украины в наши края, всколыхнули в памяти те далекие года, и мы попробовали объединить военные детские воспоминания папы в небольшой рассказ. Что-то написал отец, что-то я записывал с его слов - получилось такое повествование от его лица.

    Родился я в 1930 году 4 января в селе Потудань Шаталовского района Воронежской области в семье зажиточных крестьян. В эти годы в СССР началась коллективизация сельского хозяйства, и мои родители попали в список социально чуждых элементов. Раз социально чужды, значит, подлежат раскулачиванию. С каждым днем объем обязательных поставок в колхоз все увеличивался, в конечном итоге мы обнищали. В колхоз забрали все: дом, скот, запасы продовольствия, ветряную мельницу на два става и много другого имущества. Последним забирали дом, а меня, годовалого малыша, председатель колхоза через выбитое ногой окно выбросил в сугроб. Мама схватила, укутала в какие-то тряпки и через замерзшее болото побежала к своим родителям, жившим в километре от нашего дома. После этого ничего не оставалось делать, как бежать из родных мест. Дорога для раскулаченных была одна - Соловки. Мир был не без добрых людей - получили справки и оказались в городе Макеевка Сталинской области, сейчас Донецкой.
    Себя помню лет с четырех. Жили мы в Макеевке в большом кирпичном бараке с огромными окнами и печным отоплением. В нем всегда что-то жарилось или варилось. Сколько семей там жило - не помню, но нас, пацанов, было человек 20-25. Каждая семья имела свой уголок, отделенный от соседей матерчатой ширмой. За занавеской - кровать и тумбочка, вот и весь интерьер.

    Отец работал на Макеевском металлургическом заводе имени Кирова. Трудился во многих цехах, и «горячих», и «холодных». Ударный труд отца не остался незамеченным, в 1937 году завод выделил ему отдельную двухкомнатную квартиру, и у нас началась новая жизнь! Я пошел в школу, появились новые заботы, новые увлечения. Хотя мы где-то и числились социально чуждыми элементами, но теперь это почти забылось. На новом месте появились новые знакомые, новые друзья. Я очень хорошо помню своего первого учителя. Это был большой души человек, замечательный педагог Дмитрий Васильевич Тверитин. Он учил нас до 4 класса. А вот в пятый класс мне пойти не пришлось. Наступил 1941 год с этой страшной датой - 22 июня. Началась Великая Отечественная война - самое ужасное время моей жизни.

    Это было жутко видеть и слышать - крики, рыдания матерей, жен и сестер, провожавших своих родных мужчин на войну. Стоны заглушались лишь воем заводских сирен, предупреждающих о приближении вражеской авиации. С первых дней войны завод, на котором работал отец, перешел на выпуск военной продукции. Но уже в августе, с приближением линии фронта, завод начали демонтировать и эшелонами отправлять в тыл. Отец имел отсрочку от мобилизации – бронь - и круглые сутки находился на заводе. Домой он заходил на пару часов немного отдохнуть, сменить белье - и снова на работу. Мама болела, и мне приходилось помогать ей во всем.
    В октябре 1941 года фронт почти вплотную подошел к Макеевке. Отчетливо слышна была канонада приближающихся боев. Бои шли в районе Донецка, Ясиноватой и Авдеевки. Макеевка оставалась в стороне от линии фронта, но постоянные бомбежки превращали город в руины. К этим взрывам добавлялись взрывы на заводе: оборудование, которое нельзя было вывезти, уничтожали.
    На несколько дней наступила тишина - городок остался за линией фронта. И вот однажды утром я впервые увидел в городе солдат в касках и шинелях мышиного цвета. Это были фашисты. В октябре 1941 года вся моя семья оказалась в оккупации. И с этого момента у нас, детей войны, началась борьба за выживание в страшной мясорубке человеческих судеб. Город был разрушен почти до основания. Не было ни света, ни воды. Еду брать было негде. То, что оставалось из запасов, приходилось тщательно прятать и очень экономно расходовать. Население города стало стремительно уменьшаться. Колонны беженцев покидали город. Нам идти было некуда: пересечь линию фронта не представлялось возможным, это была верная смерть. Нужно было приспосабливаться. На рынке можно было обменять ювелирные украшения на еду, но их у нас отродясь не было. Поэтому уже в декабре мы с отцом взяли кое-что из одежды и посуды и пошли по селам менять на продукты. Первый наш поход оказался удачным. На санках мы привезли четыре ведра пшеницы и двух петухов. Зерно на муку толкли в железных ступах.
    Очень ходовым и ценным товаром для сельских жителей были игральные карты. В разрушенном Доме культуры я нашел много одинаковых открыток, одна сторона которых была чистой, а вторая напоминала рубашку игральных карт. Из ластиков вырезал штампы мастей, все остальное рисовал цветными карандашами. Одну колоду можно было обменять на ведро пшеницы. Еще одним ходовым товаром для обмена была так называемая «эрзац-махорка». Из собранных окурков извлекались остатки табака, перемешивались, сушились и менялись на продукты питания. Сбор «бычков» был опасным занятием. Мало того, что конкуренция на этом поприще была огромной и приходилось отстаивать свои территории, так немцы, а особенно полицаи, издевались над нами. Специально бросит под ноги окурок и ждет, когда кто-то из пацанов попытается его схватить, чтобы наступить на детскую руку. Не раз кожа с моих пальцев была содрана заклепками сапог. Но чувство голода было сильнее - и все повторялось.
    Бороться с другой проблемой - холодом - было сложнее. В городе не было угля. Дрова искали везде: в развалинах, брошенных домах и квартирах. Занятие это было опасное. Нас ловили немецкие патрули и полицаи. Последние особо усердствовали, стараясь выслужиться перед новыми хозяевами. Нам везло: почти всегда удавалось убежать, выпрыгнув из окон, и спрятаться в развалинах. Только один раз нас схватили полицаи. Двое суток, проведенных в подвале комендатуры, запомнились на всю жизнь.
    Зима закончилась. Нам, голодным, замерзшим, измученным, удалось ее пережить. На еду менять было уже нечего. Сельские жители подкармливали нас иногда из милости: мы побирались по близлежащим селам. Но к этому времени запасы селян тоже были на исходе. Следующую зиму мы бы уже не пережили, поэтому наша семья и еще две семьи земляков погрузили нехитрый скарб в тачки и в день моего небесного покровителя Николая Угодника отправились в долгий путь домой. Это было 22 мая 1942 года. Уже позднее я узнал, что 22 мая - престольный праздник в моей родной Потудани.

    Идти было решено подальше от больших дорог и крупных городов, продвигаясь в сторону Харькова. В первые дни мы влились в общий поток беженцев. Это было жуткое зрелище. Вдоль дороги двигалась масса сгорбленных, с трудом переставляющих ноги человеческих тел, тащивших тачки с нехитрым скарбом, детские коляски. Это были женщины, дети и старики. Почти у каждого за спиной висела котомка, отчего все казались еще более сгорбленными. Вся эта колонна постоянно стопорилась, ведь отдыхать останавливались, когда кому вздумается. Чтобы ускорить свое продвижение, три наши семьи и еще один «экипаж» из наших краев в районе Константиновки свернули с главной дороги и пошли по проселкам. Я до сих пор не могу понять, по какому навигатору или карте вел нас отец, имевший всего 4 класса церковно-приходской школы, но выводил всегда к намеченной цели, к селению, где можно было отдохнуть и раздобыть пропитание. Месяц июнь одаривал нас не только теплом, но и едой. В пищу шло все: зелень, коренья. Попадались неубранные с прошлого года поля, где можно было найти еще не совсем сгнившие корнеплоды. Да и селяне проявляли милосердие к беженцам, хотя сами под гнетом оккупации излишков не имели.
    Следы боев на нашем пути встречались часто. Разрушенные окопы, траншеи, противотанковые рвы, разбитые и сгоревшие машины и танки. И повсюду - свеженасыпанные холмики земли без каких-либо обозначений. Возле сел встречались братские могилы, обозначенные столбиком с прибитой фанерой, на которой были написаны имена и фамилии. Чувствовалось, что где-то недалеко идут бои: ночью на востоке виднелись сполохи, по большим дорогам, к которым мы иногда подходили, двигались колонны немецких войск. Почти постоянно был слышен гул самолетов, иногда наблюдали воздушные схватки. Мы приближались к линии фронта. Я даже представить не мог, что все пережитое покажется мне мелочью по сравнению с тем, что ждало нас дальше.
    В июне мы подошли к городу Лозовая. Вот где был настоящий ад! Это не описать словами. Земля словно встала на дыбы - все вокруг, насколько хватало зрения, было завалено искореженной военной техникой. Но самое страшное - это окопы и траншеи, которые были завалены почерневшими и раздувшимися от жары телами наших родных солдат. Позы их были неестественными, они замерли в то мгновение, когда их настиг смертельный металл. От разлагающихся трупов стоял ужасающий запах, который нас преследовал несколько дней и гнал как можно быстрее уйти от этого страшного места.
    Но быстро уйти не получилось. Недалеко от Лозовой дорога проходила по плотине водохранилища, и туда не пускали, потому что со стороны Харькова двигались колонны наших военнопленных. Они шли почти целый день. Конвойные никого не подпускали близко, и чтобы хоть чем-то помочь нашим солдатам, пацаны из беженцев, да и местные забрались в воду и стояли вдоль плотины. Солдаты бросали нам фляжки, бутылки, даже котелки, которые мы набирали водой и бросали обратно. Среди пленных было много раненых, им помогали товарищи. Тогда я не мог знать, что этих людей ведут из так называемого харьковского котла, одного из самых страшных эпизодов войны. Миновать плотину нам удалось только на следующий день.
    В начале июля, измученные и голодные, мы подошли к Харькову. В этих местах на линии фронта местное население тоже голодало, используя любой подножный корм: незрелые овощи и фрукты, пищевые отходы полевых кухонь и госпиталей. Немецким патрулям до нас особого дела не было, чего не скажешь об украинских полицаях. Они были готовы на все, лишь бы выслужиться и показать свою преданность новым хозяевам.
    В Харьков не заходили, а обошли его по окраинам и в первых числах июля подошли к Белгороду. Впоследствии, бывая в Белгороде, я старался найти место, где мы провели первую ночь и попали под бомбежку своей авиации. Это примерно там, где сейчас находится центральный рынок. По звуку моторов я понял, что это ночные бомбардировщики-«кукурузники» утюжили город. Бомбы свистели ужасно, казалось, что сейчас этот свист разорвет нас на части. Взрывались они где-то недалеко, нас иногда накрывало комьями земли. Бог уберег и на этот раз.
    Утром быстро вышли из Белгорода в восточном направлении, но патруль немецкой полевой жандармерии завернул нас обратно, предварительно обшарив нехитрый скарб и одежду, хотя на нас, пацанах, были лишь трусы да рваные майки. Пришлось остановиться. Расположились недалеко от города в поселке Ерик в разрушенном здании. Похоже, что раньше это был сельский магазинчик, а сейчас это были три стены и крыша. Было счастьем впервые за два месяца ночевать на соломе под крышей. А вот с едой стало совсем плохо. Взрослые ходили в город и в село Шопино, нанимались на работу, чтобы хоть что-то принести к ужину. Но и местные были почти в таком же положении, поэтому питание наше становилось все скуднее и скуднее.
    На окраине Белгорода, где сейчас аэропорт, находилось три немецких аэродрома, огороженных колючей проволокой. Но свалки они устраивали за колючкой. Там мы находили остатки испорченных продуктов и все, что выбрасывалось с кухонь. Но вскоре часовые нашли себе развлечение. Они стреляли, но не в нас, а в консервные банки, валявшиеся повсюду. Банки подпрыгивали со звоном, мы падали на землю, а они ржали, как кони. На этой свалке я нашел очень полезную вещь - кусок резиновой камеры от самолета, а, может, еще от чего. Резина была эластичной, и уже через час у меня была шикарная рогатка. К растительной пище добавилась дичь. Дичью было все, что летало и попадало в прицел моей рогатки. Вот сейчас мне 85, а навыки остались, и рогатка всегда на пасеке лежит. Не один сорокопут пожалел о своем визите на пасеку.
    В Ерике мы провели дней пять и снова отправились в путь. На этот раз нас никто не остановил. Мы шли в направлении Корочи. Сады в том районе были всегда. Дорога проходила как раз вдоль них. Сады от дороги отделяли несколько десятков метров и проволочное ограждение. А на яблонях висели хоть и зеленые, но уже довольно крупные яблоки, которые так и манили к себе. Беженцы никогда не шли по основной дороге, только рядом, независимо от того, была ли дорога свободна или по ней двигалась военная колонна. Так было и в тот раз. В какой-то момент я и мой друг Митя заметили пролом в ограждении. Удержать нас было уже нельзя. Мы видели яблоки, еще зеленые, но съедобные, и побежали в пролом. Вдруг за спиной раздались крики и автоматная очередь. Пули над нашими головами срезали ветку. Мы замерли, оглянулись. Остановились не только беженцы, но и немецкая колонна, все кричали и махали руками. И только тут мы заметили недалеко от пролома воронку и рядом с ней труп человека. Поняли, что забежали на минное поле. Назад шли точно по своим следам. И на этот раз беда обошла стороной. Еще одно происшествие случилось у села Салтыково (сейчас район Губкина). Немцы заставили нас несколько раз затаскивать на гору заглохший мотоцикл, чтобы завести его с толкача. Сначала мы попытались разбежаться, но выстрел в воздух заставил вернуться, да и за родителей, которые были неподалеку, испугались. Пришлось подчиниться.
    На следующий день мы вошли в Старый Оскол. Это было 29 июля 1942 года. В дороге мы провели ровно 70 дней, пешком преодолев путь от Макеевки. Здесь наши 4 семьи разошлись каждая в своем направлении. Отец нас привел к своей сестре Тане. Неожиданных гостей радушно встретили, накормили, обмыли, дали новую одежду, а всю старую, завшивленную, сожгли на костре.
    В эту ночь я спал как младенец, без страха за свою жизнь. Это было счастье, я был жив. На следующий день к вечеру мы были уже в родной Потудани, у моего дедушки. Мы вернулись спустя 10 лет. Вся семья, наконец, была вместе. Радость от этого события сильно портило присутствие оккупантов, обосновавшихся в нашем доме. Жить приходилось в сарае, но это был свой, родной сарай. Еще полгода терпели присутствие фашистов. В январе 1943 года село освободили. Отец сразу ушел на фронт, а мы остались в дедушкином доме, потому что нашего дома, где я родился, уже не было.
    Дед уже был серьезно болен, и мне, четырнадцатилетнему подростку, пришлось взять на себя всю мужскую работу. Организовывались колхозы. Меня по ходатайству деда взяли в колхоз конюхом. Конюшня моя состояла из двух лошадок. Я очень любил этих умных животных, кормил, поил, водил на пруд купать. Так началась моя трудовая деятельность. До конца войны научился делать все: и пахать, и сеять, и косить. В 1947 году окончил 7 классов и поступил в Нижнедевицкое сельскохозяйственное училище на отделение ветеринарии. Война с украденным у меня детством осталась в прошлом. Не дай Бог этого испытания больше никому и никогда.

    Александр ХОПИН.

  • распечатать
  • отправить другу

Ещё по теме:

  • Комментарии

    Имя
    E-mail
    Текст
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
    Отправить
    Сбросить

Конкурс

Голосование

Лучше, если газета станет еженедельником?


Фотогалерея

Партнеры

Интервью