12+
Сегодня:
23 Января

  • Военная история семьи Хопиных

    2015-04-250659Идти было решено подальше от больших дорог и крупных городов, продвигаясь в сторону Харькова. В первые дни мы влились в общий поток беженцев. Это было жуткое зрелище. Вдоль дороги двигалась масса сго

    Идти было решено подальше от больших дорог и крупных городов, продвигаясь в сторону Харькова. В первые дни мы влились в общий поток беженцев. Это было жуткое зрелище. Вдоль дороги двигалась масса сгорбленных, с трудом переставляющих ноги человеческих тел, тащивших тачки с нехитрым скарбом, детские коляски. Это были женщины, дети и старики. Почти у каждого за спиной висела котомка, отчего все казались еще более сгорбленными. Вся эта колонна постоянно стопорилась, ведь отдыхать останавливались, когда кому вздумается. Чтобы ускорить свое продвижение, три наши семьи и еще один «экипаж» из наших краев в районе Константиновки свернули с главной дороги и пошли по проселкам. Я до сих пор не могу понять, по какому навигатору или карте вел нас отец, имевший всего 4 класса церковно-приходской школы, но выводил всегда к намеченной цели, к селению, где можно было отдохнуть и раздобыть пропитание. Месяц июнь одаривал нас не только теплом, но и едой. В пищу шло все: зелень, коренья. Попадались неубранные с прошлого года поля, где можно было найти еще не совсем сгнившие корнеплоды. Да и селяне проявляли милосердие к беженцам, хотя сами под гнетом оккупации излишков не имели.
    Следы боев на нашем пути встречались часто. Разрушенные окопы, траншеи, противотанковые рвы, разбитые и сгоревшие машины и танки. И повсюду - свеженасыпанные холмики земли без каких-либо обозначений. Возле сел встречались братские могилы, обозначенные столбиком с прибитой фанерой, на которой были написаны имена и фамилии. Чувствовалось, что где-то недалеко идут бои: ночью на востоке виднелись сполохи, по большим дорогам, к которым мы иногда подходили, двигались колонны немецких войск. Почти постоянно был слышен гул самолетов, иногда наблюдали воздушные схватки. Мы приближались к линии фронта. Я даже представить не мог, что все пережитое покажется мне мелочью по сравнению с тем, что ждало нас дальше.
    В июне мы подошли к городу Лозовая. Вот где был настоящий ад! Это не описать словами. Земля словно встала на дыбы - все вокруг, насколько хватало зрения, было завалено искореженной военной техникой. Но самое страшное - это окопы и траншеи, которые были завалены почерневшими и раздувшимися от жары телами наших родных солдат. Позы их были неестественными, они замерли в то мгновение, когда их настиг смертельный металл. От разлагающихся трупов стоял ужасающий запах, который нас преследовал несколько дней и гнал как можно быстрее уйти от этого страшного места.
    Но быстро уйти не получилось. Недалеко от Лозовой дорога проходила по плотине водохранилища, и туда не пускали, потому что со стороны Харькова двигались колонны наших военнопленных. Они шли почти целый день. Конвойные никого не подпускали близко, и чтобы хоть чем-то помочь нашим солдатам, пацаны из беженцев, да и местные забрались в воду и стояли вдоль плотины. Солдаты бросали нам фляжки, бутылки, даже котелки, которые мы набирали водой и бросали обратно. Среди пленных было много раненых, им помогали товарищи. Тогда я не мог знать, что этих людей ведут из так называемого харьковского котла, одного из самых страшных эпизодов войны. Миновать плотину нам удалось только на следующий день.
    В начале июля, измученные и голодные, мы подошли к Харькову. В этих местах на линии фронта местное население тоже голодало, используя любой подножный корм: незрелые овощи и фрукты, пищевые отходы полевых кухонь и госпиталей. Немецким патрулям до нас особого дела не было, чего не скажешь об украинских полицаях. Они были готовы на все, лишь бы выслужиться и показать свою преданность новым хозяевам.
    В Харьков не заходили, а обошли его по окраинам и в первых числах июля подошли к Белгороду. Впоследствии, бывая в Белгороде, я старался найти место, где мы провели первую ночь и попали под бомбежку своей авиации. Это примерно там, где сейчас находится центральный рынок. По звуку моторов я понял, что это ночные бомбардировщики-«кукурузники» утюжили город. Бомбы свистели ужасно, казалось, что сейчас этот свист разорвет нас на части. Взрывались они где-то недалеко, нас иногда накрывало комьями земли. Бог уберег и на этот раз.
    Утром быстро вышли из Белгорода в восточном направлении, но патруль немецкой полевой жандармерии завернул нас обратно, предварительно обшарив нехитрый скарб и одежду, хотя на нас, пацанах, были лишь трусы да рваные майки. Пришлось остановиться. Расположились недалеко от города в поселке Ерик в разрушенном здании. Похоже, что раньше это был сельский магазинчик, а сейчас это были три стены и крыша. Было счастьем впервые за два месяца ночевать на соломе под крышей. А вот с едой стало совсем плохо. Взрослые ходили в город и в село Шопино, нанимались на работу, чтобы хоть что-то принести к ужину. Но и местные были почти в таком же положении, поэтому питание наше становилось все скуднее и скуднее.
    На окраине Белгорода, где сейчас аэропорт, находилось три немецких аэродрома, огороженных колючей проволокой. Но свалки они устраивали за колючкой. Там мы находили остатки испорченных продуктов и все, что выбрасывалось с кухонь. Но вскоре часовые нашли себе развлечение. Они стреляли, но не в нас, а в консервные банки, валявшиеся повсюду. Банки подпрыгивали со звоном, мы падали на землю, а они ржали, как кони. На этой свалке я нашел очень полезную вещь - кусок резиновой камеры от самолета, а, может, еще от чего. Резина была эластичной, и уже через час у меня была шикарная рогатка. К растительной пище добавилась дичь. Дичью было все, что летало и попадало в прицел моей рогатки. Вот сейчас мне 85, а навыки остались, и рогатка всегда на пасеке лежит. Не один сорокопут пожалел о своем визите на пасеку.
    В Ерике мы провели дней пять и снова отправились в путь. На этот раз нас никто не остановил. Мы шли в направлении Корочи. Сады в том районе были всегда. Дорога проходила как раз вдоль них. Сады от дороги отделяли несколько десятков метров и проволочное ограждение. А на яблонях висели хоть и зеленые, но уже довольно крупные яблоки, которые так и манили к себе. Беженцы никогда не шли по основной дороге, только рядом, независимо от того, была ли дорога свободна или по ней двигалась военная колонна. Так было и в тот раз. В какой-то момент я и мой друг Митя заметили пролом в ограждении. Удержать нас было уже нельзя. Мы видели яблоки, еще зеленые, но съедобные, и побежали в пролом. Вдруг за спиной раздались крики и автоматная очередь. Пули над нашими головами срезали ветку. Мы замерли, оглянулись. Остановились не только беженцы, но и немецкая колонна, все кричали и махали руками. И только тут мы заметили недалеко от пролома воронку и рядом с ней труп человека. Поняли, что забежали на минное поле. Назад шли точно по своим следам. И на этот раз беда обошла стороной. Еще одно происшествие случилось у села Салтыково (сейчас район Губкина). Немцы заставили нас несколько раз затаскивать на гору заглохший мотоцикл, чтобы завести его с толкача. Сначала мы попытались разбежаться, но выстрел в воздух заставил вернуться, да и за родителей, которые были неподалеку, испугались. Пришлось подчиниться.
    На следующий день мы вошли в Старый Оскол. Это было 29 июля 1942 года. В дороге мы провели ровно 70 дней, пешком преодолев путь от Макеевки. Здесь наши 4 семьи разошлись каждая в своем направлении. Отец нас привел к своей сестре Тане. Неожиданных гостей радушно встретили, накормили, обмыли, дали новую одежду, а всю старую, завшивленную, сожгли на костре.
    В эту ночь я спал как младенец, без страха за свою жизнь. Это было счастье, я был жив. На следующий день к вечеру мы были уже в родной Потудани, у моего дедушки. Мы вернулись спустя 10 лет. Вся семья, наконец, была вместе. Радость от этого события сильно портило присутствие оккупантов, обосновавшихся в нашем доме. Жить приходилось в сарае, но это был свой, родной сарай. Еще полгода терпели присутствие фашистов. В январе 1943 года село освободили. Отец сразу ушел на фронт, а мы остались в дедушкином доме, потому что нашего дома, где я родился, уже не было.
    Дед уже был серьезно болен, и мне, четырнадцатилетнему подростку, пришлось взять на себя всю мужскую работу. Организовывались колхозы. Меня по ходатайству деда взяли в колхоз конюхом. Конюшня моя состояла из двух лошадок. Я очень любил этих умных животных, кормил, поил, водил на пруд купать. Так началась моя трудовая деятельность. До конца войны научился делать все: и пахать, и сеять, и косить. В 1947 году окончил 7 классов и поступил в Нижнедевицкое сельскохозяйственное училище на отделение ветеринарии. Война с украденным у меня детством осталась в прошлом. Не дай Бог этого испытания больше никому и никогда.

    Александр ХОПИН.

  • распечатать
  • отправить другу

Ещё по теме:

  • Комментарии

    Имя
    E-mail
    Текст
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
     
    Отправить
    Сбросить

Конкурс

Голосование

Лучше, если газета станет еженедельником?


Фотогалерея

Партнеры

Интервью